«Бакинские дни» в бакинском мае.
18-24 мая 2026
Обзор Четвёртого международного фестиваля «Бакинские дни современной музыки».
Обзор Четвёртого международного фестиваля современной музыки Baku Contemporary Music Days, прошедшего в Баку 18–24 мая 2026 года. Текст музыковеда Рауфа Фархадова печатается в расширенном виде с любезного разрешения редакции журнала «Музыкальная академия», где материал был впервые опубликован: 2026, № 3 (795), с. 224–233.
Аннотация: Статья посвящена Четвёртому международному фестивалю современной музыки Baku Contemporary Music Days. Помимо обзора прозвучавших на фестивале сочинений, открытии новых композиторских имён и исполнителей, автор, на примере фестивальной музыки, выводит некие общие мировые музыкальные тенденции и направления. Особое внимание уделяется синтетическому мышлению новой генерации композиторов, превосходящее и оставляющее позади такие понятия, как постмодернизм, метамодерн, полистилистика, интертекстуальность... Не меньшее место отводится термину темброфактурность и понятию глобальное инфополе. Отдельно говорится о перспективах и будущем азербайджанской композиторской школы.
Ключевые слова: фестиваль, современная музыка, темброфактурность, трансформация, синтетизм, АСМ, азербайджанская композиторская школа.
В Баку, по инициативе Бакинского общества современной музыки, при поддержке Министерства науки и образования и Министерства культуры Азербайджана, с 18 по 24 мая 2026-го прошёл уже Четвёртый международный фестиваль Baku Contemporary Music Days («Дни современной музыки в Баку» или «Бакинские дни современной музыки»). Хотел о нём написать ещё пару-тройку лет назад. Однако, подумалось, что фестиваль только заявляет о себе и пока ещё рано говорить о чём-то устойчивом и регулярном. Да и даже после удачных начальных опытов, должно пройти некоторое время, чтобы фестиваль утвердился в своём концептуальном статусе, привлёк внимание международного музыкального сообщества, оброс собственной аудиторией, выработал нечто особенное и индивидуальное. И вот теперь, кажется, самое время говорить о Бакинских днях как о явлении устоявшемся и признанном. Тем более, что интерес к фестивалю, явно, возрос, и показаться на нём стало лестным и престижным, как для композиторов, ориентированных на всевозможные измы и пост, так и для признанных ансамблей, инструменталистов и вокалистов, исполняющих эти самые измы и пост. Да и все приметы крупного международного музыкального форума здесь налицо: с дневными лекториями и аудио-видео-иллюстрациями, или фильмами о современных композиторах, или мастер-классами-показами, и с двумя вечерними продуманно выстроенными концертами. Словом, есть о чём и рассказать, и есть о чём, на примере Бакинских дней, порассуждать. Только до рассказов и рассуждений, вот ещё о чём.
Предыстория-история Бакинских дней.
Если у Эмпедокла подобное познаётся только подобным, то у Шопенгауэра разное познаётся разным. Так и здесь. Ведь и у нашего фестиваля было, много раньше, нечто подобное, и, вместе с тем, нечто разное. Подобное, потому что, как и Бакинские дни, некогда актуализирующее в музыке эти самые измы и пост, а разное оттого, что время было иное, и эти самые измы-пост приходилось не столько актуализировать, сколько, чуть ли не с боем, пробивать и отстаивать. Однако ж, без этого разного-подобного была бы беднее и короче, с исторической позиции, традиция нынешнего фестиваля. Ибо, без истории — нет традиции, а без традиции — истории. Неплохая, к слову, тавтология вышла.
В 1986 году в Баку состоялся Первый Международный фестиваль современной музыки имени Кара Караева, одним из идеологов и организаторов которого, наряду с композитором Олегом Фельзером и дирижёром Рауфом Абдуллаевым, был Фарадж Караев. И думается, что фестиваль этот, за которым в 1988-м и 1990-м последовали, в советское время, ещё два, а в постсоветское, в 2011-м возобновлённого и просуществовавшего по 2015-й, был тем важным Событием, с чего возникает и развивается история-традиция фестиваля теперешнего. Ну а так как мы с Фараджем дружим немало лет, то как не воспользоваться шансом чуть вспомнить предшественника Бакинских дней.
РФ: Уважаемый коллега, поделись, пожалуйста, как в то не самое лучшее для новой музыки время, удалось не только добиться, но и провести аж целых три фестиваля авангардно-радикальной музыки? Причём, не только провести, но и впервые в СССР исполнить ранее не звучавшие опусы Айвза, Мессиана, Лютославского, Штокхаузена, Кейджа, Крама, Буссотти... По моему, это, вообще, был один из первых в Союзе подобных фестивалей?
ФК: Мы всё-таки находились в паре тысяч километров от Минкультуры СССР, которое курировало международные конкурсы и фестивали, и контролировать происходящее в Баку — а мы старались не слишком привлекать к себе внимания — Центру казалось не обязательным. Можно сказать, что на нас просто не обращали внимания, так как наш фестиваль не значился в планах центрального министерства.
Приглашение солистов происходило по годами накатанному пути, через Союзконцерт. Так на первый фест был приглашён патриарх швейцарской скрипичной школы Шнеебергер с впервые исполненным в Баку Концертом Берга, и Ансамбль ударных инструментов Марка Пекарского. Который приехал по линии Москонцерта.
У нас могли возникнуть некоторые проблемы со своим министерством, с которым иной раз приходилось спорить, но главное, чиновники не вмешивались в программы наших концертов. И это было определяющим фактором того, что фестивальная программа имела свою чёткую концепцию — панорама музыки ХХ века и её наиболее значимые авторы¹.
РФ: А как возникла мысль о возобновлении фестиваля уже в постсоветские годы? Причём в более укрупнённом масштабе, с лекциями, музыковедческой конференцией и, конечно, концертами, как симфоническими, так и камерными?
ФК: Мысли такие, конечно, были, но уверенности, что они могут трансформироваться в нечто реальное, абсолютно не было. Мы с Рауфом Абдуллаевым как-то обменялись мнениями на этот счёт, я ему свой пессимизм высказал, и к этому вопросу мы более не возвращались. По прошествии достаточно долгого времени — год? два? — в один из нечастых моих приездов в Баку Рауф рассказал, что у него был длительный разговор с министром, и одной из обсуждаемых тем стало возобновление КК-фестиваля. В итоге, через какое-то время мне было предложено начать подготовку и разработать концепт Фест-КК-2011. Я, конечно, развернулся.
Немаловажным обстоятельством было и то, что в 2011-м, как и в год КК-2013, в Азербайджане сложилась чрезвычайно благоприятная финансовая обстановка — азербайджанский манат стоил выше евро, что делало организационные расходы на Фестиваль не слишком обременительными для бюджета министерства культуры.
РФ: Эх, помню, помню те замечательные фестивальные дни, так как уже и сам был активным их участником. Особенно первое в СНГ исполнение Симфонии Берио и то, как нынешний худрук Госоркестра, Филипп Чижевский, лихо выбивал ритм в финале трилогии «Письмо к Гёсте Освальду» Бу Нильссона. Жаль, что после 2015-го фестивалей больше не было… Однако, уверен, они сыграли свою историческую роль, и, в определённой степени, заложили фундамент нынешних Бакинских дней. А ты сам видишь какие-то связи и параллели с теперешним фестивалем?
ФК: Думаю, скорее, связи и преемственность, нежели параллели. Если с 1979 года по сегодняшний день выстроить условную цепочку коллективов-энтузиастов, для которых исполнение современной музыки было воплощением идеи в действительность, то получим такие звенья: Камерный оркестр Оперной студии Азербайджанской Государственной Консерватории (Р. Абдуллаев, О. Фельзер, Ф. Караев) — Ансамбль солистов Азербайджанского Государственного Симфонического оркестра (Р Абдуллаев, Ф. Караев) — БаКаРа Ансамбль (Р. Абдуллаев, Ф. Караев) — SoNoR (Э. Мирзоев и SNR) – Con tempo (Н. Зейналов).
Я бы добавил также пианистов, которые в разные годы «шли параллельным курсом»: это Ф.Ализаде², Дж. Караев, А. Абдуллаев, Г. Аннагиева, Р. Рзаева и сопрано Ф. Мамедова.
Именно они сформировали тот климат, в котором сегодня существует Cadenza оркестр (Т. Гасымзаде). На мой взгляд, это просто здорово!
РФ: Спасибо. Вернёмся к Бакинским дням.
Мировая музыка.
Мировая не в смысле World Music, а в плане широкого географического охвата представленных на фестивале композиторских имён и опусов. Чем двигаться спонтанно и не линейно, проще по дням. И, значит, был день первый... И было открытие фестиваля, имевшее своё концептуальное название — «procession – process: peace» («шествие (процессия) — процесс: мир»). Сплошь, за исключением мексиканца Андреса Гутьерреса Мартинеса, из имён европейских. Венгр Акош Заранди, австро-итальянец Александр Кайзер, итало-австриец Ханнес Кершбаумер, немец Рейко Фютинг и француз Ян Робин. Все опусы были камерными и акустическими, мастерски сыгранные венгерским C²E² Ensemble³ У каждого опуса своя собственная концепция и индивидуальная звукореализация. Но вот что интересно. Практически все эти композиторы, за исключением, возможно в силу более старшего возраста Фютинга и Робина, активно работают в сфере музыки электронной и электроакустической. Поэтому и в их опусах решающей становится по разному сопоставляемая и по разному пульсирующая темброфактурность. Причём, независимо от образно-эмоционального фактора: будь то элемент статичный, динамичный, лиричный или экспрессивный. Да и у тех же Фютинга и Робина и ритмика, и принципы развития обусловлены, более всего, изменением характера темброфактуры. Так что уже в самом первом из фест-концертов была проявлена, возможно, ключевая для новой музыки тенденция — слияние тембра и фактуры в некую звукоединость.
А ближе к ночи прошёл ещё один концерт — концерт гитары классической. Но о нём лучше в паре с концертом гитары электрической, так как в этой паре, как кажется, один из занимательных внутренних фест-концептов.
Две гитары.
На мой вкус, включение в фест-программы двух гитарных сольников — классического и электро — задумка почти философическая. Потому как, с точки зрения музыкальной, это будто проявление в одном инструменте двух видов музыкального сознания, двух звуковых крайностей и возможностей, двух тембровых специфик, стилистик и инструментальных технологий. С позиций же философических — новое пространство возникает не там, где возникает нечто иное, а когда одно пространство уступает место другому, сути пространства, при этом, не меняя, но лишь трансформируя.
Благо и уровень гитаристов был для воплощения подобной гитарной философии соответствующий и достойный. Рауль Гусейнов (классика) и Алексей Потапов (электро). Да и композиторские «дуэли», что с одной, классической, что с другой, электрической, не менее интригующие. Например, «дуэль» итальянская, Берио — Ромителли. Sequenza XI для гитары классической Берио и ромителлиевский Trash TV Trance для гитары электро. Каждая из пьес — авангардный прорыв гитарной музыки и гитарной герменевтики. Берио с его постмодернисткими играми стилей (в данном случае, классикой и фламенко, привычно-гитарной гармонией и непривычно-модернистской аккордикой, интервальной остротой тритона и двусмысленностью чистой и увеличенной кварты) и Ромителли, уже не играющий стилями, а просто синтезом мыслящий, и в своей пьесы, как нечто само собой разумеющееся, органично сплавляющий радикальность звуко-ритмо-интонационного ряда с откровенным дисторшном в манере Джими Хендрикса или Ричи Блэкмора. Впрочем, и в иных композициях, что в ряду классическом — Эдино Кригера, Альберто Хинастеры, Брайана Рафаэля Наборса, Ролана Дьерса, что в ряду электро — Артуро Кораллеса, Джулии Лоруссо, Эркки Свен-Тююра, Брэндона Линкольна Ву Снайдера — соотношения гитарно-традиционного, гитарно-привычного и гитарно-новаторского, гитарно-нестандартного были оригинально проявлены и исполнены. Прозвучали в концерте для классической гитары и опусы азербайджанских мастеров. Но о фестивальной музыке азербайджанских композиторов поговорим отдельно, так как, всё-таки, это не только организаторы Бакинских дней, но и в недавнем прошлом одна из ведущих советских композиторских школ.
Надо сказать, что помимо сольника, во второй из фест-дней российский гитарист Потапов в полдень прочитал лекцию по расширенным гитарным техникам, днем дал мастер-класс по свободной импровизации, а вечером сыграл четырёхчасовой марафон Мортона Фелдмана For Philip Guston («Для Филипа Гастона»). И в этом марафоне вместе с ним поучаствовали флейтистка Рахилия Назарова, пианистка Рена Фахрадова и перкуссионистка Сема Ганбаева. Однако, как ни странно, должное здесь отдадим не исполнителям, справившимся со своей нелёгкой задачей, а зрителям, особенно молодой аудитории, до конца прослушавшей это фелдмановское статичное, долго-долго развёртываемое, медленно-медленно проистекаемое, длительно переливаемо-переходящее звукопогружение, звукосостояние. Хотя, людям, воспитанным на медитативной мугамной традиции, возможно, Фелдман был самое оно⁴.
День третий.
Евразийский день. Что, в какой-то мере предварялось полуденной лекцией американского композитора Рэйчел К. Уокер, сочетающей в своей музыке западно-восточность, хотя лекция посвящалась проблемам интерсемиотики и транскрипции как неким музыкальным импульсам. И день разнопоколенческий. Гольназ Шариатзаде из Ирана, прошедшая школу Гарварда, малазиец Виктор Арул, родившиеся на стыке тысячелетий, и Елена Фирсова с немцем Гюнтером Штайнке и китайцем Цзяином Хэ из 1950 годов. А так как все опусы исполнял немецкий catinblack ensemble состоящий из альта, виолончели и контрабаса⁵, то и все составы опусов были именно на этот ансамбль. Правда, была у Шариатзаде и анимация, необходимая как некая видео-процессуальность.
Поколенческое различие, при всех индивидуальных особенностях каждого автора, было ощутимо. У более молодых, стремящихся раскрыть многослойную, разноуровневую, порой дискретную, порой шумовую, порой непрерывную, порой вопросно-ответную природу звуковой материи, связи с некими визуальными формами и смыслами угадывались и считывались постоянно. Вплоть даже до эффекта видеоигр.
У авторов же старшего поколения параллели с вещами более стабильными и привычными — важной ролью музыкально-волновой драматургии, ритмоинтонацией, тембро-инструментальными приёмами, контрапунктом пауз и звука, линейностью и нелинейностью... — проявлялись нагляднее и ярче.
Завершал третий день «Портрет-концерт» директора фестиваля, композитора Туркара Гасымзаде. Но о нём, как и о всех азербайджанских композиторах, как было сказано, позднее. Как и о Елене Фирсовой, стоявшей у истоков, в начале 1990-х, АСМ. Также как и Караев-младший. Потому что на этом фестивале сложилось что-то вроде небольшого блока асмовских композиторов.
День четвёртый.
Начался он с дневного мастер-класса C2E2, а финишировал вечерним концертом. Программа получилась евразийско-североамериканской. Причем, если днём мастер-класс давал C2E2, то вечером играл catinblack ensemble. Соответственно на него и ориентировались исполненные опусы.
Вечер открывала пьеса россиянина Дмитрия Бурцева My Palms Are Turning Into Smoke («Мои ладони превращаются в дым»). И вышло это весьма символичным для всего концерта, так как сразу обозначило специфические особенности композиторского мышления своего поколения. Звучали в нём опусы авторов, родившихся в 1980-1990 годы. А это, на мой взгляд, поколение сильно отличное от всех предыдущих. Ибо живёт оно уже не только в иных политическо-идеологическо-географических реалиях, но, что, пожалуй, важнее, в мире без информационных и технологических границ. И это не могло не сказаться на некоей общей их философии и на некоем общем их мировосприятии. Той философии и том мировосприятии, когда, в условиях глобального информационно-технологического поля, волей-неволей, для творческих людей, разномыслия и разноосознания западного и восточного, северного и южного, начали активно сближаться, взаимодействовать и, порой, сливаться настолько, что одно от другого, в чём-то едином, отличить или выделить стало очень и очень затруднительно. Наверное, поэтому, опять же, при более чем разительной несхожести творческих манер и почерков исполненных авторов — американки Рэйчел К. Уокер, серба Светозара Нешича, иранца Аршии Самсаминии, азербайджанцев Таира Ибишова и Аяза Гамбарли — чувство чего-то, крепко спаянного, переплетённого и неразрывного, в нашем случае, западного и восточного, ощущалось явно и остро. И проявлялось это не в набившем оскомину, чаще всего лубочном синтезе западного и восточного, а в вещах поактуальнее и перспективнее. Когда западное и восточное не нарочито и искусственно сплавляется, но когда черты восточного музыкального мышления обнаруживаются и проявляют себя в западном, а западного в восточном.
День пятый.
Зачин его — в лекции Аршии Сасаминии о новых композиционных делах и вещах на примере собственных сочинений, а завершение — в поздневечернем электро-сольнике Потапова, о чём уже говорилось выше. Аккурат же, посерёдке, состоялся концерт, на сей раз азербайджано-российский, и выходом на авансцену фестиваля солистов азербайджанского Cadenza Orchestra (дирижёр Самир Асадов), специализирующегося на современной музыке. Но так как концерт этот оказался почти азербайджано-асмовским, то, как оговаривали, об этом у нас разговор отдельный. Отметим, правда, открывший вечер опус Романа Пархоменко — Way, Light, Tree («Путь, свет, дерево») — композитора, одинаково ровно работающего, как в сфере акустической, электронной, электроакустической, мультимедийной музыки, так и на стыке всех этих сфер.
День шестой.
День менее, по фест-событиям, насыщенный: намечен был всего один вечерний концерт, и вместе с тем, день юбилейный. Связанный с 30-летием ансамбля SoNor, сыгравшего, в своё время, значительную роль в пропаганде и распространении в республике новой музыки. Поэтому знаковым стал, прозвучаший первым, опус Эльмира Мирзоева — бессменного художественного руководителя ансамбля.
Если пятый день был азербайджано-российским, то шестой — азербайджано-британо-шведским. А к солистам Cadenza Orchestra с дирижёром Асадовым добавился BCMS Ensemble, представляющий трио — Умид Мустафазаде (скрипка), Рауль Гусейнов (гитара), Хумай Гасымзаде (фортепиано).
Азербайджанские опусы пока отложим. А вот два, казалось, совершенно, по всем параметрам, непохожих сочинения — британца Джеймса Кларка — Concetto spaziale для бас-кларнета, перкуссии, скрипки, фортепиано и магнитофона — и шведа Фредерика Эстерлинга — Love, formal aspects («Любовь, формальные аспекты») для сопрано, флейты, кларнета, ударных, фортепиано, скрипки, альта и виолончели — вполне вписались в один из наиболее сильных в современной музыке принципов — трансформации, практически, всех элементов композиционной ткани. Да таких трансформаций, где дело доходит до композиционных крайностей и экстрим— тембровых, ритмических и структурных с распадом (дроблением) на отдельные фрагменты, в свою очередь подвергающиеся тональным, атональным, сонорным и фактурным мутациям-трансформациям. Трансформациям как самого исходного музыкального, шумового или электронного материала, так и трансформации заявленной концепции, из-за чего возникает постоянное напряжение и накопление одного в другом, предыдущего в последующем.
День седьмой.
Итоговый фест-день. Именно такой, какой итогу и нужен. Когда после большого количества музыка радикальной, трудной для уха и слуха, музыки, требующей внутренней подготовки и точного настроя, наступает момент некоего снятия и чего-то позабытого. Кто бы, правда, предположил, что драматичнейшая моноопера Франсиса Пуленка и Жана Кокто «Человеческий голос» однажды станет классикой и слушаться будет как нечто уже в музыке априорное и бесспорное?!
В переложении для аккомпанирующего фортепиано моноспектакль в постановке Джейхуна Дадашева разыграли сопрано Фарида Мамедова и пианистка Гюльшен Аннагиева. Именно разыграли, так как Аннагиева также стала одним из театральных лиц.
Мамедова — вокалистка, которая на выдающемся уровне представляет всю палитру вокальной музыки — от классико-романтических опер до ультрасовременных вокальных техник и приёмов. Плюс незаурядное актёрское мастерство. Так что «Человеческий голос» для неё — попадание в десятку!
Аннагиева — пианистка аналогичного дарования и масштаба, чей репертуар столь же богат и широк: от стандартно-фортепианного, классико-романтико-импрессионистического до опусов авангардных, модернистско-постмодернистских.
Уверен, подобному финалу мог бы позавидовать любой международный фестиваль.
Асмовские имена⁶.
В разные фест-дни прозвучали опусы композиторов Второй⁷ Ассоциации современной музыке. Как тех, кто стоял у её истоков — Фирсовой (Pro et Contra для скрипки, виолончели и контрабаса), Ф. Караева (Scnonheit – eine Utopie? («Красота — это утопия?») для классической гитары соло, и Postludio VI для бас-кларнета, гитары и фортепиано), Виктора Екимовского (Композиция № 1 для скрипки, альта, виолончели и фортепиано), так и АСМа-нынешнего в лице Владимира Николаева с «Паноптикумом» для скрипки и фортепиано.
А как прозвучали, то ещё раз подтвердилось, что традиция АСМа 1920-х продолжается и во всех последующих асм-поколениях. Когда АСМ — это сообщество композиторов, близких друг другу в идеологическом понимании музыкального будущего, активном применении новых технологий, стилистик, структурных и тембровых специфик, но не близких в видении индивидуальной композиторской стратегии и собственного творчества. У каждого асмовца — своя особая линия, своё порой весьма далёкое от АСМ-идеологии композиторское мышление и звуковая реализация. Однако есть у всех асмовцев одна для всех неотъемлемость: где главнее не вкус публики, не желание всегда быть ультрановым, не заигрывание с какой-то бы то ни было конъюнктурой, но потребность созидать не повторяясь и не оглядываясь на себя прежнего. Даже если прежнее это было успешным и дивиденды приносящим.
О музыке организаторов фестиваля.
Кара Караев, классик советской музыки, стоявший у истоков азербайджанской композиторской школы. И если рассматривать Бакинские дни с точки зрения развития национальной музыкальной традции, то и выбор репертуара, и ориентация фестиваля на измы и пост, в значительной степени, есть линия караевских, авангардных на тот момент опусов, Третьй симфонии (1965) и Скрипичного концерта (1967). Опусов, за которые К. Караев, даже будучи на тот момент признанным мэтром советской музыки, подвергся критике жесточайшей и оголтелой. Ну а если учесть, что на Бакинских днях прозвучали сочинения Рахили Гасановой — ученицы Караева-старшего, и Эльмира Мирзоева — ученика Караева-младшего, то картина складывается исторической и динамичной.
Однако, прежде чем рассказать об опусах азербайджанских авторов, оговорюсь, что, как бы мне не хотелось быть объективными и беспристрастным, вряд ли это получится. Ведь я родом из Баку и мое формирование прошло под знаком азербайджанской культуры и искусства. И сколь не пытайся сохранить дистанцированность и отстранённость от творчества своих земляков, выглядит сие затруднительным. Поэтому, надеюсь, читатель простит мне некоторую некритичность и корректность.
Теперь к музыке.
Рахиля Гасанова — композитор, увы, недавно ушедший из жизни, чьё творчество пронизано большим количеством смыслов и дискурсов, главным из которых, на мой взгляд, является обращение к архетипам, моментам нашего общего коллективного, по Юнгу, бессознания. В её творчество архетипическое проявляет себя и на уровне некоей глубинной, словно неведомой и неизвестной доселе интонации, и на часто повторяемых кратких, будто из ритуалов и обрядов, ритмоэлементах, и на какой-то сакральной модальности, и на часто медитативно-импровизационном развёртывании материала, и на созерцательном характере этого материала. Оттого, видимо, при всём разнообразии её технологического аппарата, ближе ей нечто минималистическое и репететивное. И при всём этом, национальная основа её творчества, незыблема и ощутима.
Вот и в Сонате для классической соло-гитары, глубинность эта слышна в виде и чего-то исконно-интонационно-иберийского, разноостинатного, насыщенно ритмического и пульсирующего, и в вкраплении древне-национальных ладо-оборотов, римопопевок и орнаментальных узоров. И всё это в некоей остинатной медитативности, минимальности и непрерывности одного состояния.
Эльмир Мирзоев — из поколения слома эпох, систем и мироустройств. В некотором роде, поколения перехода или перепутья. Когда не ясно не только настоящее и будущее, но и неизвестно, нужно ли будет всё то, чем ты занимаешься и что созидаешь. Поколение, формировавшееся и взраставшее в 1990-е. Возможно, поэтому, и в творчестве Мирзоева, при всей современности музыкального языка и технологий, вплавляющем в себя не только сугубо музыкальное, но и шумовое, предметно-конкретное, ключевым остаётся постоянно переживаемое время — как в реальном, как в художественном, так и в экстенциальном и эктремальном понимании и ощущении.
Опус, прозвучавший на фестивале — «Символический треугольник тишины» (для кларнета, гитары и фортепиано) — как раз, из середины 1990-х. В нём три инструмента, каждый из которых проживает собственное время и звучание, каждый из которых, даже взаимодействуя, разомкнут и изолирован.
А вот далее, речь о четвёрке композиторов, коих выделил для себя ещё на прежних фестивалях и с чьим творчеством, позднее, знакомился более основательно. Композиторов, родившихся в середине-конце 1980-х, и, как говорилось выше, поколении, которое, на мой субъективный, разительным образом отличное от всех предыдущих. Композиторов без границ, не приверженных к чему-либо одному, ни в каких музыкальных или электронно-компьютерных технологиях не видящих для себя чего-либо предосудительного, легко вбирающих и легко принимающих любые в искусстве изменения, не культивирующих обязательность всяких авангардизмов, и чьё музыкальное инфополе — вся планета земля. Признаюсь, я это поколение не догоняю, часто не принимаю, порой не понимаю, но интерес к нему, как ни странно, острый и, безусловно, личностный.
Итак, давайте в алфавитном порядке: Гамбарли Аяз, Гани Саид, Гасымзаде Туркар и Ибишов Таир. При всей спорности и неоднозачности моего отношения к сочинениям этих авторов, стратегически для азербайджанской музыки их поиски, находки, зигзаги и повороты творческого пути представляются наиболее перспективными и неординарными. Могу допустить, что это даже не новый срез азербайджанской музыки, но новое её звуковое наполнение и пространство. Эко выдал! (Можно лайк или смайлик ставить.)
Гамбарли представил два опуса — «Майские дневники» для гитары-соло и Petrichor⁸ для виолончели, скрипки и контрабаса. Каждый со своей программой. Но нам интереснее, что гитарный мини-цикл из трёх непрерывных миниатюр представляет что-то, вроде, неспешной прогулки-созерцания. Без особых эмоций, перипетий, переживаний. То в виде, как показалось, медленной босса-новы, то в напоминании о блюзе, но блюзе, далёком от чего-то надрывного и одинокого. Чем-то все эти гитарные прогулки напомнили начало концерта Пако де Лусии, вот так же, неторопливо, неспешно перебиравшего струны и пробовавшего разные ритмы и движения, словно прогуливаясь по струнам и звукам. Ф. Караев как-то сказал о Гамбарли: «Чтобы писать сегодня такую красивую музыку, надо иметь смелость». Petrichor же прозвучал как столь же медитативная, но уже совсем не прогулочная сонорика, по типу вдоха (крещендо) - выдоха (диминуэндо). Где череда сцеплённых сонорных микро-всплесков проистекала из предшествующего интонационного хода, но, в итоге, не приводила ни к разрядке, ни к разрешениям.
Пьеса Гани Episode для гобоя, виолончели, контрабаса и фортепиано... Вроде, вполне себя изжившая и даже пережившая себя додекафония... Но вот ведь свежесть и фактурная, и интонационная, и формальная! Будто деконструкция веберновского пуантилизма. Из жанра фэнтези: как бы Веберн сочинял сейчас. Тем паче, и сам формат кратких эпизодов, более чем веберновский. Вполне себе пьеса для биса на концертах ансамблей, специализирующихся на современной музыке.
Когда-то применил термин «мугамная сонорика». А послушав «Пословицы (изречения предков)» Ибишова, подумал, что термин этот имеет место быть. Потому что, при всей интриге литпрограммы в буклете, музыка представилась глубже и значительней программного содержания. Когда сама композиционная ткань формируется из собираемых в сонор мугамных интонаций, сочетающих академичность с приёмами конкретно-инструментальной школы, и где нет никакого принципа развития, а есть статичное развёртывание и проистекание.
Гасымзаде не включил в алфавитный ряд потому, что был у него отдельный Концерт-портрет, что-то, вроде, авторского. На самом авторском прозвучало шесть сочинений Туркара, и ещё одно в сольнике классической гитары. Поэтому разбирать каждый опус в нашем обзорном тексте не получится, но вот некие общие черты музыки Гасымзаде в памяти отложились.
Техника: как и положено композитору мирового инфополя — от пуантилизма, спектрализма, сонорики, приёмов инструментальной конкретной музыки, расширенных исполнительских техник... до репетитивности, нойза и электроакустики. Стилистика: в принципе, каждый опус — индивидуальный проект, но нечто общее для всех опусов сохранено: частая нестабильность фактурного движения; различные типы статического и медитативного развития; функциональная выверенность каждого тембра и темброзвука; активное придание ритмоэлементам ударного, перкуссионного смысла; толкование ансамбля то как единого организма, то сугубо изоляционистски, без корреляций и взаимодействий. Образный мир: ближе к восточно-статическому, порой внезапно импровизационному с непредсказуемыми перепадами или посторонними вклиниваниями. Национальное: нигде не педалируется, не выпячивается, оттого появление некоего нацэлемента, драматургически, впечатляет и выделяется в нечто главное и ключевое.
На авторском Туркара, наряду с венгерскими исполнителями, запомнилась тонкой музыкальностью и проникновенностью пианистка Хумай Гасымзаде, которую отметил для себя ещё на прежних фестивалях. Да и в целом, фестивальный уровень бакинских музыкантов, тех же солистов Cadenza Orchestra с дирижёром Асадовым, соответствовал хорошему европейскому уровню. Как не могу не отметить и качественную роль двух ведущих Бакинских дней, без которых слушателям было бы трудно разобраться в спецификах и коллизиях сложных фест-опусов — Сары Тимуровой и Шафагат Мамедовой.
Наконец, буквально одной строкой о трёх композиторах, представлявших на фестивале новейшее, постмиллениумное поколение азербайджанской музыки: Фатима Маммадзаде, Али Джафарзаде и Хаял Асадли. Показали они опусы разные, и по составам, и по концепциям, и по тембровым реализациям, вплоть до электроакустических вариаций Асадли. Говорить о каждом их этих авторов, думается, пока ещё рано, однако услышанное вселяет надежду, что будущее азербайджанской школы представляется прогрессивным и в мировую современность вписанным.
Фестивальное резюме.
Любой серьёзный фестиваль современной музыки, помимо знакомства публики с новыми именами и опусами, выявляет и некие основные музыкальные тенденции, направления и дальнейшие перспективы. Потому как, если в фестивале этого не обнаруживается, то вес и значение подобного форума несколько нивелируется. Общая же концепция, подбор композиторских имён и сочинений Бакинских дней позволяют говорить о тех актуальных вещах и явлениях, что сегодня определяют пути-дороги музыкального искусства. И из наиболее, на наш взгляд, общего для нынешней композиторской ситуации, это то, что мыслить синтезом стало сейчас чем-то само собой разумеющемся. И это нынче не постмодернизм, не метамодерн, не новая эклектика, не полистилистика, не фьюжн, не коллаж, не интертекстуальность или что-то подобное, нет, сегодня это именно мыслить синтезом без оглядки на стили, технологии, выразительные средства и приёмы, без оглядки, вообще, на что-то, что подразумевает соединение чего-то с чем-то или сплав разного с разным. Ну, как например, мы часто мыслим различия без всяких дополнительных разъяснений, уточнений, слов и характеристик. Просто потому, что мы так мыслим. Так и здесь.
Тут нет игры стилями, текстами, технологиями, цитатами или концептами. Тут нет сопоставлений, соотнесений и отстранений. Тут нет дистанций между своим и чужим, как нет своих или чужих музыкальных территорий, времён и эпох. Тут нечто иное, тут совершенно естественное, свободное и всё в себя вбирающее это самое — мыслить синтезом. Признаюсь, термина этому не придумалось и не подобралось. Разве что мыслесинтез?
Другая, проявленная на фестивале тенденция, которая отражает и тенденцию обще музыкальную — вбирание в некую целостность тембра и фактуры. Теброфактурность и как тип организации гомогенного или разнородного материала, и как характер движения, чаще всего, неравномерно-пульсирующего и рваного, и как постоянный шанс разносонорики.
Еще одна теперешняя тенденция, проявившаяся и в фест-опусах — активное сближение акустики и электроники. И необязательно в виде микста электронных и акустических инструментов, или наложения (сочетания) компьютерно-электронных специфик на акустическое звучание и акустические тембры. Здесь, скорее, попытка создания некоего единого звукового пространства, где акустическое и электронное выступают не столько даже равноправными элементами композиционной мысли, сколько неделимой на части музыкально-звуковой реальностью.
Выделим и тенденцию, которая особенно проявляет себя в опусах композиторов, родившихся в 1980-1990 годы: речь идёт о том, что Пьер Булез называл «мобильной формой», но в нашем случае, это форма, которая высвобождает время. То есть, когда форма скроена таким образом, что время исполнения в ней существует таким, каким его предопределяют сами исполнители или дирижёр.
Что ж, на этих общих, для нынешней музыки моментах, и завершим разговор о Бакинских днях — фестивале, у которого, надеюсь, впереди ещё немало увлекательного, приключенческого и интригующего.
Рауф Фархадов, музыковед.
Примечания автора:
Об одном из караевских фестивалей советских времён можно почитать в давней моей статье, в тогдашней «Советской музыке». Фархадов Р.: «Имени Кара Караева»., «Советская музыка»., 1988, №10, стр. 64-66.
Франгиз Алиага кызы Ализаде — азербайджанский композитор, председатель Союза композиторов Азербайджана.
В пьесе эстонца Свен-Тююра Architectinics V гитаристу помогала пианистка Рена Фахрадова.
Моя племянница, из числа организаторов и активных исполнителей фестивальной музыки, Рена Фахрадова, рассказывала, после Фелдмана многие слушатели говорили, что входили в состояния, связанные с чем-то личным, эмоционально пережитым, и что кто-то, вообще, буквально замирал, впадая в некий транс и оцепенение. Признаюсь, написал бы о Рене более чем комплиментарно, но упрекнут ведь — злоупотребление родственными связями.
Думаю, что для организаторов фестиваля было важным присутствие в ансамбле их земляка, блестящего контрабасиста Джавада Джавадзаде
Для полноты картины, скажем, что в полдень в центральном кинотеатре Баку состоялся показ фильма «Мортон Фелдман — 100», к столетию предтечи минимализма.
Название Вторая выглядит весьма условным, так как ещё в 1919-м в Москве, стараниями Лурье и Мясковского была создана … Ассоциация современной музыки. Которую, правда, позднее, затмила Ассоциация современной музыки 1923-го, принятую именовать первой.
6, 7. Отметим, что на всех четырёх фестивалях присутствие российских композиторов было представительным. Просто посмотрите в интернете программы Бакинских дней. Выделим также успешные выступления-проекты на прежних фестивалях МАСМ и ЦЭАМ.
Как сказано в аннотации, Petrichor (петрикор (иногда встречается вариант «петрихор»). Это научный термин для обозначения землистого запаха, который ощущается в воздухе во время или сразу после дождя.